?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

...

Сами по себе стихи, когда они пишутся один за одним - это дневник. Стихи лучше всего сохраняют прожитое. Проходит много времени - ты читаешь - и снова оказываешься в прошлом, внутри своего фильма, ты можешь переживать бесконечное число раз свои эмоции и ощущения, потому что яркость восприятия собственных стихов не меняется со временем. Но также есть второй момент - когда потом, не на пике проблемы, перечитываешь текст, то иногда он снова становится созвучен уже новому состоянию. Получается второе рождение стихотворения - в новом времени, может быть, перепосвященность, глубина. Такие стихи имеют право снова появится в дневнике и получить новую дату.

Книги, о которых я напишу - в них есть включенные повторно и включенные многократно тексты. У каждой из этих книг есть особенности,  принцип выбора, атмосфера, но, раз кто-то составлял сборники по своему современному состоянию, читатель волен выбирать по своему. И тут будет такой мой собственный сборник стихов Натальи Горбаневской, каким он бы был, если бы надо было его переписать в тетрадку 18 октября в пять часов вечера. Что я бы выбрала сегодня, что я люблю сегодня и какие стихи (из тех, которые были написаны в моё время и были прочитаны в блоге) вызывают у меня закономерный вопрос, почему некоторые словосочетания услышала не я и чем же я таким более важным в это время занималась. 

Книга с упавшим Икаром на обложке ("13 восьмистиший и еще 67 стихотворений")

Как долго всё, как жизнь долга,
как тяжкий взгляд из-подо лба
тупой, но жалящий.
Как мы живем? Чего жуем?
Обугливаемся живьем,
как на пожарище.

На пепелище слов и снов
трухою рухнувших основ
наполнив горсточки...
Но вдруг, хоть изредка, нет-нет,
внезапный свет, просвет, рассвет.
Спасибо, Господи...


"Штойто" (тот случай, когда с бумаги и с экрана книга производит очень разное впечатление, когда сильное значение имеет формат страницы, шрифт и цвет бумаги, такая подборка для любителей запаха типографской краски и признаков вещественной литературы)

***
О, снеговые безбрежности чистой страницы!
Не зачерни по небрежности белое поле.
Не зачеркни незаписанный стих бледнолицый.
Не запиши сверх того, что научено в школе.



Четверолистника ластиком не прикасайся.
Не насыщайся четверолапой сиренью.
Чудо, не чудо ли, главное – не пробросайся,
слыша ответ себе – да, как листу, как растенью.


***
Не врубилась ещё, не вмолилась,
не впечаталась в общее дело,
не засматривалась, не глядела,
ни на чью не сдавалася милость.

Но зато и слезами умылась
и, едва доходя до предела,
поседела и поредела,
только длилась, не определилась.

Только тлилось под углями пламя,
только тлело оно под углами
многогранного горизонта.
Только сыпались по ветру искры
и скрывались в потёмках тернистых,
где ни разума, ни резона.


***
Меня преследуют глаголы,
несуществительны и голы,
и по пятам, и по бокам,
хватают, цапают за локоть,
за мной, за мной дверями хлопать
и возноситься к облакам.

И поспешают, и мешают
самим себе, и утешают
друг дружку: "Слушай, отдохнём.
От зноя, знаю я, стемнею,
куда угнаться нам за нею,
хоть локоть к локтю с ней идём".

И сжалюсь я, и отпускаю
бедняг, и руки опускаю:
"Вяжите, сопрягайте мя".
И, подтянув на брюхе пряжку,
впрягусь в знакомую упряжку,
лишь темя темью оттеня.


***
У дверей из подземелья шум и крики,
папарацци наставляют аппараты.
Возвращается Орфей без Эвридики,
на кифаре его струны оборваты.

Обормоты кифареда обступая,
только боль уже глухая и тупая.
Позади уже неразличимы стоны
Эвридики, Прозерпины, Персефоны.


***
Не исчерпано, неисчерпаемо,
как обломки межзвёздной поломки,
как число выплываний Чапаева
из волнистой поцарапанной плёнки.

Не исчезло, неисчезаемо,
как простёртое на небосводе
дирижированье Хозяина
круговоротом воды в природе.

Не отчаянно, не отчалено,
неподсчётно, неподотчётно,
как чаинки в чаю у Начальника,
недопитые до дна.


***
Уж во что ты эти ночи ни ряди,
хоть Палладой, хоть бы этой... Артемидой –
умираем не по очереди,
а когда кому прописано планидой.

А кому и как – не при на рожон
дознаваться, где планида достала...
Кто во сне, а кто под вострым ножом
под восторженные вздохи медсостава.

Кто во сне, а кто во снах наяву,
как вайнах, узревши гребень Кавказа,
как поэт, спеша сквозь курву-Москву,
не спужавшийся ни чоха, ни сглаза.


***
В ваших краях ещё уцелели замшелые лабухи.
Редко встречаются, но каждый каждому рад.
К старости плоть утрачивает всякие запахи
или наоборот – густой источает смрад.

А им неважно. Они-то, Петровичи, Палычи,
не носом живут, а ухом, как аппарат-самограй,
и в руках у них невидимые барабанные палочки,
и они маршируют – прямым ходом в рай.


***
Как бы змея спираль вия,
но и с разбегу
ищу ли я второе "я",
второе эго?

Родит земля читателя?
Врача скорее.
Грех замоля, предстану ль я
пред галереей

чудесных рож, где каждый схож
со мной хоть чутку,
хорош, нестар, как санитар,
что вопреки рассудку

бросает ключ, как солнце луч
кидает в море...
Могуч прилив, всё высветлив –
и страх, и горе.


***
С конструктивистского клуба
ступеней катила их рать.
Эх как они пели эхлюбо,
а имея в виду умирать,

уминать, твою мать, в изголовье
мёрзлый нечернозём,
вот так вот сбывалось присловье:
все в землю,
все прахом,
все будем
быльём.


***
Ты Бог мой, Тебя от ранней зари ищу я,
моя чешуя сползает с меня, как короста,
и незащищённой одесную и ошую
стою пред Тобой в вышину невеликого роста.

А Ты не гляди, на груди что значок и нашлёпка,
зато глубоко, под слоями одёжек-застёжек,
упрятан мой крест, словно в чаще упрятана тропка,
та самая тесная из неутоптанных стёжек.

А Ты не гляди, что ни кожей, ни рожей не вышла
и речи как дышло, ни смысла, ничтожно и тёмно.
Зато закипаю, да так, что срывается крышка
и брызжет железо, плюётся оплавками домна.


***
Прощай немытая несытая
несомая как пух в подушку
Я из ледышки тайну вытаю
из тайны выплавлю лягушку

царевну Может целых две
с коронками на голове

и тою песенкой провытою
через подслушку и заглушку
И прожитое жизни жито я
впотьмах закладываю в пушку

Пали солома Подпали
четыре колышка земли


***
Куда бы ни и где бы
с пути не повернуть,
от ветреныя Гебы
не сбечь, не ускользнуть.

Каких бы мыльных губок
ни мягок был полёт,
громокипящий кубок
настигнет и зальёт.

Какой бы ни был транспорт
небесно-голубой,
открытое пространство
обрушится в забой.

Локтями и когтями
в породе роя ход,
как в череве, как в яме,
дорвёшься до ворот,

где сорванные петли,
и проржавел засов,
и есть – но есть ли, нет ли? –
пружинка от часов.


Казимеж Вежинский
УРОК РАЗГОВОРНОЙ РЕЧИ


Не говори о поляках и евреях,
Это – минное поле.
Не говори о поляках и украинцах,
Это – минное поле.
Не говори о поляках и чехах,
Это – минное поле.
Не говори о поляках и литовцах,
Это – минное поле.

Не ступай на минное поле.
Взлетишь на воздух.

А есть ещё и другие,
Куда мы ступили раньше,
И тоже – молчок.

Так было прежде,
Так – теперь,
И так будет всегда,
Пока мы будем пастись
На лугу упрямых ослов...


Эту книгу, "Штойто",  я читала на Ульрикен, на нашей высокой горе. Начала - и удивилась, потому что стихи, которые нравились, шли почти подряд, так обычно не бывает, не должно бывать. Многие были знакомые, в дневнике они не имели такого значения, как отделенные от всеобщей жизни. Думаю, это лучшая книга вообще из того, что я видела.


"Круги по воде"

Первое стихотворение, которое я привожу, в моей памяти всегда сидит рядом с быковским "Теперь я понял, что ты делаешь: ты делаешь карандаш..." и относится к таким неизвестно для кого высказанным вещам. Потому что поэты и так всё понимают, а остальным всё равно не дано.
 
***
«Господи, услыши мя…»
Господи, услыши мя,
я тебе не лишняя.
                     – Слышу, доню.
Не прошу переменить
эту дёрганую нить,
мою долю.

Что захочешь – Сам подашь,
как подал мне карандаш
и тетрадку.

Господи, услыши мя,
чтоб не вышло из меня
беспорядку.


Анджею Вайде

Божьи мельницы мелют медленно,
а все-таки смелют.
Всё, что было в муки смелено,
всё посмеют

перемесить в это тесто памяти,
которое всходит
над горизонтом, и наши пажити
правду уродят.


Zimeysa

Полустанция Зимейса
из проезжего окна.
Изумися, изумейся
над изгибом полотна.

Изумляюсь, из-умляюсь,
из ума на всем скаку,
глаза жмурю как умляют
над ухмылкою как U.


Друзьям-мемориальцам

То-то раньше был порядок,
лист газетный чист и гладок,
ни страстей, ни людобоен,
полосы лесопосадок
шли в шеренгу под конвоем.

Мало, мало постреляли
нас.

Это кто сказал «нас»?
Это Мы от имени Масс,
куда затесался класс-
-овый враг. Оный враг — не дурак,
он страну толкал в буерак,
а теперь затолкнул, затолкнул,
недострелянный, недобитый,
недовыброшенный орбитой
людобоек и мясорубок,
и еще шевелится, обрубок,
и еще разевает рот...


Книга "Круги по воде", хоть и напечатана в замечательном издательстве "Маска", очень уныло выглядит. Прямо жалко эту книгу.


"Прильпе земли душа моя"
Такой странный сборник, возвышенный и отдельный, как рождественский Бродский. Похожий не на голос од((и)но(ко))го поэта, а на какой-то церковный хор, шуршащий нотами. Душеспасительная, спокойная книга, в которой много размышлений о Боге, о смерти, о достойной смерти, о предназначении. Еще одной - и очень хорошей особенностью сборника - является фотография Натальи Евгеньевны: вот бы во всех книгах печатали. На "Кругах" тоже есть фото, но его вообще не видно. Лицо, человек - они неотделимы, зачем без них - вообще не знаю.

***
Огонь в печи почти погас,
чуть-чуть чуть-чуть трещат поленья.
Еще не пробил правды час,
еще не смыто преступленье.

Еще над сонными горами
не протрубили судный день,
и в город всё идут с дарами
от обнищалых деревень.

Холодный синий дым над домом
в прозрачном воздухе стоит,
и по знакомству незнакомым
Господень ангел говорит:

Еще не смыто преступленье,
еще не пробил правды час,
еще трещат в печи поленья,
хотя огонь уже угас.

1956


Возьми разбег и с полдороги
не воротись, не поверни.
Какие горькие тревоги.
Какие солнечные дни.

Какое небо! Листопадом
не захлебнись в разливе рощ,
последним юношеским взглядом
не согласись, что мир хорош.

В полете лёгкого движенья,
в тени осенней тишины
да не сойдёт успокоенье
в твои видения и сны.

октябрь 1971
Казань



"Развилки"
Несмотря на то, что на обложке всеми любимая - и мной тоже - Силивончик (см. другую - тоже хоршую - картинку выше), оформление книжки не очень приятное, отвлекающее, пёстрое. Зато (!) в этой книге больше всего голоса, больше всего свое--образной речи. Поэты отличаются только манерой разговаривать. Есть исключительный порядок звуков, индивидуальный. Вот, еще напишу о буквах и сочетаниях слов. Всегда есть какие-то избегаемые или предпочитаемые слоги, они и составляют.

***
вообще я дождя не боюсь
но когда выходя в босоножках
обнаруживаю на улице дождь
я знаю что простужусь
и раскашляюсь не по-хоршему
как наверное кашлял сифилитический вождь

и это сравнение мерзкое
меня преследует в кошмарных ночках
нет честное пионерское
буду глядеть выходя
нет ли дождя
а потом уж идти в босоножках


(перепечатывала с книжки, наверное, наошибалась)

***
На Красной площади земля всего красней,
там кровь из-под брусчатки проступает
и с ней
тот вечный огнь, что нас, как Палах, палит.

Тот вечный танк, что прямо в нас палит,
когда приказ подпишет замполит
и даст отмашку командир
в мундире том еще, заношенном до дыр.


На этом всё, ни с чем сегодня больше не резонирую..


Profile

lubava
Любава Малышева

Latest Month

March 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner